1. Плоды интервенционизма

В чем истоки интервенционизма сша

1. Плоды интервенционизма

История восхождения США на вершину глобального могущества была рассказана неоднократно.

Делали это такие специалисты по внешней политике, как Джордж Кеннан (George Kennan), и уважаемые комментаторы, как Уолтер Липпманн (Walter Lippmann) и Уильям Эплман Уильямс (William Appleman Williams), а относительно недавно — исследователями Уолтером Мидом (Walter Russell Mead), Кристофером Лейном (Christopher Layne) и Стивеном Сестановичем (Stephen Sestanovich). Тем не менее, тщательная работа Джона Томпсона, преподавателя американской истории в Кембриджском университете, проливает новый свет на эти исторические события*.Вопрос о том, почему США решили использовать свои гигантские экономические и военные силы для осуществления дорогостоящего внешнеполитического вмешательства, поднят в самое подходящее время, с учетом растущих опасений о нестабильности ближневосточного региона и потенциальной угрозы китайского «восхода». Но Томпсон сумел продемонстрировать похвальную выдержку, ограничив свое исследование американской внешней политикой с периода окончания Гражданской войны до конца срока пребывания на посту президента Гарри Трумена. Поступая таким образом, он смог продемонстрировать сбалансированный взгляд на усиление роли США на международной арене без неуклюжих попыток извлечь политические уроки для современных политиков и высших должностных лиц. Отсутствие лекторского тона делает историческое исследование Томпсона еще более значимым, так как показывает читателю исторические свидетельства, не замутненные из-за взгляда через линзы современности. Следовательно, любые выводы относительно важности событий прошлого для настоящего остаются на совести читателя, а не служат пережеванным побочным продуктом идеологических воззрений автора.Для лидеров, незнакомых с историей американской внешней политики конца XIX — начала XX века, книга Томпсона послужит очень информативным вступлением, успешно соблюдающим баланс между сухим академическим репортажем и увлекающейся мелочами «популярной» историей. Но и те, кто считают себя хорошо знакомыми с данным предметом, найдут для себя немало увлекательного и познавательного в его пересказе. Одаренный историк дипломатии, Томпсон в сжатой и побуждающей думать форме показывает процесс превращения США из отсталой, местной экономики малого значения в неоспоримого мирового лидера. В своем рассказе он соглашается с одними известными моментами и оспаривает другие путем глубокой критики общепринятых научных мнений.

Süddeutsche Zeitung26.09.2015Global Research04.03.2010Project Syndicate08.03.2016The American Conservative28.05.2015Попытка кратко подвести итог плотно сплетенной истории, представленной Томпсоном, без сомнения, сослужит плохую службу аккуратности, с которой он выстраивает свое повествование. Вместе с тем, поучительная информация в его работе и аналитические выборы, сделанные им, заслуживают отдельного упоминания. Например, в отличие от большинства работ по истории усиления США, начинающих повествование с испано-американской войны и начала американского империализма, Томпсон начинает свой рассказ с окончания Гражданской войны. Благодаря этому он полнее охватывает невероятный экономический рост, который переживала страна с 1865 по 1900 год. Поддерживая в целом общепринятый тезис о том, что в этот период США, по его словам, «оставались, в основном, вне политики великих держав», он, тем не менее, осложняет картину, приводя примеры внешнеполитического вмешательства США на Карибских островах и в Южной Америке еще до определяющего момента, то есть, войны с Испанией. Он открыто показал, в соответствии с работой Роберта Кагана (Robert Kagan), что США испытывали скрытый интерес к активной внешней политики и в период предполагаемого изоляционизма.Томпсон также проливает свет на крайне запутанные процессы, приведшие к решению США вступить в Первую мировую войну в 1917 году. Он приводит серию разнообразных причин, включая расколотое общественное мнение, культурную близость, которую элиты испытывали по отношению к Западной Европе, и моральное возмущение нападками на американский нейтралитет, не ограничиваясь более упрощенным подходом, обычно придающим большее значение роли личности (конкретно Вудро Вильсона) или предполагаемой угрозе национальной безопасности США со стороны Германии. Томпсон напоминает нам, что в 1914 году США нельзя было назвать единой страной ни в этническом, ни в идеологическом и экономическом смысле. В итоге мнения в поддержку участия и неучастия в войне распределись по ранее существовавшим линиям разлома. К примеру, населенный выходцами из Германии и скандинавских стран Средний Запад, к тому же, преимущественно аграрный, поддерживал невмешательство в войну, а более индустриальная, образованная и англофильская элита Восточного побережья придерживалась противоположного мнения.Хотя книга Томпсона получилась легко читаемой, информативной и подталкивающей к размышлению, большим ее недостатком стала неспособность облечь рост американского внешнеполитического вмешательства в основательные теоретические рамки. Томпсон, надо отдать ему должное, уделил большую часть вступления обсуждению и критике существующих теоретических ответов на вопрос об американском интервенционизме. Тем не менее, хотя он громогласно пытается выйти за пределы выхолощенных, очень ограничивающих и опирающихся на один фактор теорий международных отношений, делает он это в основном путем неверного толкования аргументов своих теоретических оппонентов. В итоге его собственной сложной теории не достает ясности и убедительности, так как она не может внятно продемонстрировать взаимоотношения и удельный вес каждого из факторов, которые приводит автор. Помимо этого, он оставляет необъясненными такие важные причины, как общественное мнение и его влияние на принятие решений во внешней политике. При этом данные факторы занимают важное место в его интерпретациях исторических процессов, но не находят своего выражения в теоретическом вступлении.Основная мишень критики Томпсона — реалистическая школа исследования международных отношений, утверждающая, что материальная сила служит главной причиной активной внешней политики вмешательства. Такие теоретики, как Кеннет Уолц (Kenneth Waltz), Джон Миршеймер (John Mearsheimer), Роберт Гилпин (Robert Gilpin) и Чарльз Глэйзер (Charles Glaser) утверждают, что из-за нестабильности международной системы, порожденной анархией, наличием наступательного оружия и неясности в отношении намерений других держав, государства могут рассчитывать только на свои силы в деле обеспечения своей безопасности. Теоретики могут не соглашаться друг с другом относительно эффективности политики, основанной на использовании силы, но они не спорят, что обеспокоенность из-за безопасности наиболее важна и служит самым значимым фактором, определяющим поведение государств. Томпсон справедливо критикует эту теорию как чрезмерно упрощенную, хотя его критика страдает от нехватки полноты из-за его неправильного понимания теории. В частности, он ошибочно утверждает, что реалистическая школа не учитывает высокую стоимость интервенционализма. Это утверждение свидетельствует о серьезном непонимании реалистичной теории, в частности, Джона Миршеймера. Хотя предложенный Миршеймером термин «наступательного» реализма подчеркивает положительные стороны и выгоды агрессивного поведения государства, он совершенно ясно говорит, что далеко не всегда такое поведение будет выгодным или бесплатным. В своей судьбоносной работе «Трагедия политики сверхдержав» Миршеймер предваряет критику Томпсона и пишет, что «сверхдержавы — не безумные агрессоры, настолько жаждущие власти, что готовы, очертя голову, бросаться в обреченные на поражение войны или стремиться к Пирровым победам. Напротив, прежде, чем переходить к наступлению, великие державы тщательно изучают баланс сил и выясняют, как другие державы отреагируют на их действия. Они сравнивают риск и стоимость подобных шагов с вероятными выгодами». Этот момент Томпсон упустил с легкостью, позволяющей заподозрить его в нежелании особенно критиковать эти теории. Действительно, излагая свое объяснение причин американской внешнеполитической активности, Томпсон использует те же факторы, которые критикует в этих теориях, например, материальную силу. Поэтому более верно сказать, что теоретический взгляд Томпсона представляет собой переосмысление существующих теорий международных отношений с учетом его идеологических обязательств, как историка, а не полное отрицание теорий Миршеймера, Гилпина и прочих.Единая теория Томпсона о росте американского интервенционизма представляет собой смесь взаимосвязанных и поддерживающих друг друга причин, общая сумма которых больше, чем отдельно взятые части. Например, он говорит, что усиление американского внешнеполитического активизма не связано только с нарастанием силы США. Он считает, что растущая мощь постепенно снизила нежелание вмешиваться в международные дела, уменьшив цену таких действий. Как только интервенционизм стал дешевым, подобные действия стали казаться более приемлемыми для руководства и для общества. Вмешательство породило чувство моральной ответственности за обеспечение международной стабильности, которое, вкупе с экономической независимостью и раздувшимся высокомерием, загнало США на нынешнюю позицию мирового полицейского.Проблематичность его теории в ее чрезмерном детерминизме, смеси разных переменных и отсутствия изучения роли таких важных механизмов, как общественное мнение. Теория также сохраняет центральным элементом значимость силы как направляющей поведение государства. Подчеркивая важность прошлого активного вмешательства как причины, подталкивающей к таким же действиям в будущем, теория Томпсона представляет собой, скорее, тавтологию и предопределенность, чем объяснение. США совершают вмешательство в международные дела, потому что вмешивались ранее, но нет объяснения того главного вмешательства, запустившего весь процесс. Вдобавок, из-за перемешанных вместе таких переменных, как безопасность и экономика, теория Томпсона страдает отсутствием ясности, и ее невозможно точно проверить ни логически, ни эмпирически. Наконец, столь важный фактор, как общественное мнение, играющий важную роль в исторической части книги, совсем не представлен в теоретической дискуссии.  Это запутывает и сбивает с толку.

Но даже с учетом всех этих недостатков добросовестная работа Томпсона по краткому формулированию и обсуждению широкого спектра существующих теорий их области международных отношений заслуживает уважения. Легкость чтения этой книги и ее глубокие исторические знания делают ее ценным дополнением существующих работ на тему американской внешней политики.

Более того, теоретические проколы Томпсона, накладывающие определенные ограничения, не следует считать решающими, так как его основная цель лежит в области истории, а не теории. Вместе с тем, его готовность критиковать другие теоретические подходы делает его собственные выкладки легитимными объектами критики.

Будучи историком, а не политологом, Томпсон, вероятно, идеологически склонен к демонстрации сложности мира через отдельные события, а не заинтересован в показе объективных, обобщаемых отношений между более крупными трансисторическими переменными.

Если такова была невысказанная истинная цель Томпсона, то ценность исторической части его труда только возрастает, а теоретической – дополнительно падает.

* «Чувство силы: корни американской глобальной роли», Джон Томпсон, 2015 год  (A Sense of Power: The Roots of America’s Global Role. John A. Thompson, 2015)

Александр Керсс — научный сотрудник Центра «Национальный Интерес» (Center for the National Interest)

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.

Теперь мы есть и в Instagram. Подписывайтесь! Tweet

Агрегатор новостей 24СМИ

Источник: https://inosmi.ru/politic/20160515/236529539.html

Плоды государственного интервенционизма наглядно

1. Плоды интервенционизма
В результате популяризации этого культа несравненно увеличилось присутствие государства во всех сферах жизни общества (что конечно логично для эпохи демократического детства, когда массы стали определять политику, но ещё не набили на этом шишек).

Например, если в эпоху монархий доля государства в национальном ВВП находилась на уровне 8%, то сегодня находится на уровне 50-80%. Даже в США, всегда отличавшихся своим крайне высоким уровнем свобод, государство за последние сто лет стало несравненно больше везде и всюду.

В результате в тех же штатах темпы экономического роста замедлились в два раза по сравнению с динамикой начала XX века, хотя общемировой тенденцией является как раз ускорение всех процессов, в том числе и роста экономики, поэтому даже при сохранении того уровня регулирования, что был в штатах век назад, динамика развития страны должна была бы только ускориться.

Вопреки распространённому мифу, замедление темпов развития по всему периметру развитых стран происходит не связи с ростом уровня жизни населения. Это, напротив, открывает перед экономикой новые горизонты развития, ускоряя его, а по обратной логике именно в неолите развитие должно было бы быть наиболее интенсивным.

Темпы роста ВВП в двое более богатого чем Америка Катара в 6 раз её выше, хотя аналогичная по структуре экспорта углеводородная Норвегия, имеющая несравненно большее государство, развивается примерно так же медленно как США, несмотря на все свои врождённые преимущества. 

Не обошла эта болезненная тенденция стороной и вопросы общественной безопасности.

Приведу только простые факты в достоверности которых можно удостоверится здесь и здесь:

В 1902 году без какого-либо вмешательства правительства в вопросы гражданского оборота оружия, без разветвленных спецслужб (ФБР создали лишь в 1908 году) и огромных полномочий полиции с их астрономическими бюджетами на каждые 100 тысяч жителей в Российской империи, Англии и США убивали соответственно по 6; 0,9 и 1,2 человек.  

В 2010 году, при огромном вмешательстве государства в оборот оружия, при централизации вопросов правосудия и безопасности, при массе запретов, ограничений, при астрономических бюджетах спецслужб и их огромных полномочиях, при массе разговоров о защите прав человека и гуманизме с равноправием, эти показатели были соответственно на уровне 13; 1,23 и 4,8 убийств. И это не разово вырванные из общей динамики показатели, а полноценные долгосрочные тренды. 

Их можно наглядно наблюдать на примере любой страны пошедшей по пути государственного интервенционизма в вопросы гражданского правопорядка. Вот например Бразилия, где антиоружейную политику активно запустили с 1980 года, планомерно закручивая гайки в обороте оружия.

В том же 1980 году уровень убийств на каждые 100 тысяч жителей находился на уровне 11,7 инцидентов, а в 2010 — 26.

Отдельные гении умудряются объяснять это тем, что преступники якобы понабрали оружия ещё во времена старой вольницы, но почему они его стали пускать в ход именно сейчас, в условиях массы оружейных запретов — истинная тайна.

 

С другой стороны, как ситуация должна развиваться , когда государство не меняет правовой режим оружия можно наблюдать в Японии, где стабильно, с XVI века простые смертные к оружию были почти лишены доступа. В Японии 1926 года было 4,14 убийств на 100 тысяч жителей. В Японии образца 2010 года — 0,36 (0,8).

Кто-то из этого умудряется делать вывод о необходимости запрета оружия как в Японии, но вообще-то совершенно не очевидно, что если завтра в этой стране разрешат владение пистолетами, то уровень преступности поднимется. Так, например, в Исландии и Австрии, где правовой режим оружия вполне мягкий, уровень убийств ещё ниже чем в Японии. 

И вряд ли здесь можно списывать всё на изменения в качестве раскрываемости статистики убийств, ведь вряд ли в Южной Америке или Африке сейчас такой уж много более качественный мониторинг, чем в промышленно развитых странах сто-пятьдесят лет назад.

 Печальная истина заключается в том, что государство это далеко не самый оптимальный инструмент для решения тех или иных проблем общества и идея например о том, что оружейный прогибиционизм может быть плодотворным — лишена каких-либо эмпирических оснований. Весь мировой опыт намекает на противоположное.

Что впрочем актуально в отношении государственного интервенционизма как такового — где бы он не появлялся, везде мы обнаруживаем кризисные тенденции и ухудшение ситуации.

Даже в его таких священных коровах как правосудие, здравоохранение и образование польза правительства вовсе не является очевидной, если узнать о развитии механизмов частного арбитража или о том, где лучшая в мире медицина и образование.

Удивительно, но далеко не в КНДР и даже на Кубе с Финляндией, где эти системы считаются лучшими только по инициативе левой пятки международной бюрократии, хотя иностранцы устремляются за услугами в другие места, средняя продолжительность жизни и наибольшее число лучших ВУЗов тоже далеко не там.

В общем-то нет ни одного аспекта, по которому государственный интервенционизм мог бы быть признан сколько-то жизнеспособной системой, однако он по прежнему живее всех живых. Если Вы считаете, что ошибочная идея не может доминировать, то вспомните сколько лет люди верили в плоскую землю и сжигали на кострах учёных, запрещая «ростовщичество» и т.д.. Кто-то был бы рад эти практики повторять сегодня, однако в целом история всё же показала, кто был в этой ситуации не прав. Не хотелось бы опять дождаться уроков от «жаренного петуха». 

Источник: https://butina.livejournal.com/497380.html

1. Плоды интервенционизма: Интервенционистская политика, в течение многих десятилетий

1. Плоды интервенционизма

Интервенционистская политика, в течение многих десятилетий практикуемая правительствами капиталистического Запада, привела ко всем тем последствиям, которые предсказывали экономисты. Войны, гражданские войны, жестокое угнетение масс самоназначенными диктаторами, экономические депрессии, массовая безработица, проедание капитала, голод.

Однако не эти катастрофические события привели к кризису интервенционизма. Интервенционистские доктринеры и их последователи объясняют все эти нежелательные последствия как неизбежные свойства капитализма. На их взгляд, именно эти бедствия ясно демонстрируют необходимость усиления интервенционизма.

Провалы интервенционистской политики по крайней мере не ослабили популярной доктрины, на которой она базируется. Они интерпретируются таким образом, что повышают, а не снижают престиж этих учений.

Поскольку несостоятельность экономической теории невозможно доказать просто с помощью исторического опыта, интервенционистские пропагандисты имели возможность продолжать свое дело, невзирая на опустошение, которое они несли с собой повсюду. И тем не менее эпоха интервенционизма подходит к концу.

Интервенционизм исчерпал весь свой потенциал и должен исчезнуть. 2. Истощение резервного фонда В основе любых интервенционистских мероприятий лежит идея, что более высокий доход и богатство более обеспеченной части населения это средства, которые можно свободно использовать для улучшения условий существования менее удачливых сограждан.

Сущность интервенционистской политики состоит в том, чтобы взять у одной группы и отдать другой. Она суть конфискация и распределение. Любая мера в конечном итоге оправдывается заявлением, что было бы справедливо обуздать богатых ради блага бедных.

В сфере государственных финансов наиболее характерным проявлением этой доктрины выступает прогрессивное налогообложение доходов и имущества. Обложение налогами богатых и расходование доходов на улучшение условий существования бедных является главным принципом современных бюджетов.

В области отношений между трудом и капиталом рекомендуется сокращение рабочего дня, повышение заработной платы и тысячи других мер, которые, как считается, выгодны работнику и обременяют работодателя. Любой вопрос государственного управления и местного самоуправления трактуется исключительно с точки зрения этого принципа.

Показательным примером являются методы, применяемые в управлении национализированными и муниципализированными предприятиями. Такие предприятия часто преследуют финансовые неудачи; их балансы регулярно показывают убытки, ложащиеся бременем на казначейство государства или города.

Нет никакого смысла задаваться вопросом, является ли причиной дефицита печально известная неэффективность государственного управления деловым предприятием или, по крайней мере отчасти, причина в неадекватности цен, по которым товары и услуги продаются потребителям. Значение имеет только то, что покрывать этот дефицит должны налогоплательщики. Интервенционисты целиком и полностью одобряют такое положение дел. Они неистово отвергают два других возможных решения: продажу предприятий частным предпринимателям или повышение цен для потребителей до уровня, при котором дефицита не образуется.

Первое из этих предложений в их глазах выглядит очевидно реакционным, потому что они уверены, что неизбежная тенденция истории состоит во все большей и большей социализации. Второе считается антисоциальным, потому что усиливает нагрузку на широкие массы потребителей. Справедливее будет заставить нести это бремя налогоплательщиков, т.е. более состоятельных граждан. Их платежеспособность выше, чем у среднего человека, ездящего по национализированным железным дорогам и на муниципальных метро, троллейбусах и автобусах. Требование самоокупаемости этих отраслей коммунального хозяйства, по словам интервенционистов, является пережитком старомодных идей ортодоксальных финансов. С таким же успехом можно стремиться сделать самоокупаемыми дороги и государственные школы. Нет нужды спорить с защитниками политики дефицита. Очевидно, что возможность прибегнуть к принципу платить по возможности зависит от наличия таких доходов и состояний, которые еще можно изъять с помощью налогов. Его нельзя будет больше использовать, как только эти избыточные средства будут исчерпаны налогами и другими интервенционистскими мероприятиями. Именно таково нынешнее положение дел в большинстве европейских стран. Соединенные Штаты еще не зашли так далеко; однако, если в ближайшее время направление экономической политики здесь радикально не изменится, то они окажутся в аналогичном положении. Ради поддержания дискуссии мы можем пренебречь всеми остальными последствиями, к которым должен привести триумф принципа платить по возможности, и сосредоточиться на его финансовых аспектах. Интервенционист, пропагандируя дополнительные государственные расходы, не осознает, что имеющиеся средства ограничены. Он не понимает, что увеличение расходов в одном департаменте уменьшает расходы других департаментов. По его мнению, деньги имеются в изобилии. Доходы и состояния богатых легко можно изъять. Рекомендуя увеличить ассигнования на школы, интервенционист просто обращает внимание на то, что было бы хорошо больше тратить на образование. Он не пытается доказать, что рост бюджетных ассигнований на школы более целесообразен, чем увеличение ассигнований по ведомству других департаментов, например, здравоохранения. Ему не приходит на ум, что можно привести веские аргументы в пользу сокращения государственных расходов и снижения бремени налогообложения. Поборники урезания бюджета в его глазах являются просто-напросто защитниками очевидно несправедливых интересов богатых. При существующих ставках подоходного налога и налога на наследство резервный фонд, из которого интервенционисты стремятся покрыть все государственные расходы, сокращается очень быстро. Он практически полностью исчез в европейских странах. В Соединенных Штатах недавнее повышение ставок налога дало лишь незначительное увеличение доходов государства по сравнению с теми, которые были бы получены, если бы повышение остановилось на гораздо меньших ставках. Высокие ставки подоходного налога для богатых, пользующиеся большой популярностью у дилетантов и демагогов от интервенционизма, обеспечивают весьма скромное приращение доходов государства[В Соединенных Штатах ставка подоходного налога по Закону 1942 г. составляла 52% от налогооблагаемого дохода в интервале 22 00026 000 дол. Если бы налог остановился на этом уровне, то потери государственных доходов от поступлений 1942 г. составили бы 249 млн дол., или 2,8% от совокупного подоходного налога на частных лиц за этот год. В том же году совокупный чистый доход в категории от 10 000 дол. и выше был равен 8912 млн дол. Полная конфискация этих доходов не принесла бы в государственную казну столько, сколько в тот год было получено от всех доходов, подлежащих налогообложению, а именно 9046 млн дол. (cм.: A Tax Program for a Solvent America. Committee on Postwar Tax Policy. New York, 1945. P. 116117, 120).]. С каждым днем становится все более очевидным, что крупномасштабные добавления к суммам государственных расходов больше невозможно финансировать путем доения богатых и что их бремя должны нести широкие массы населения. Традиционная налоговая политика эпохи интервенционизма, ее прославленные механизмы прогрессивного налогообложения и щедрых государственных расходов вплотную приблизились к грани, за которой их нелепость уже невозможно больше скрывать. Печально известный принцип, согласно которому, поскольку частные расходы зависят от величины располагаемого дохода, то и государственные доходы должны регулироваться в соответствии с расходами, доказывает собственную несостоятельность. Впредь правительства должны отдавать себе отчет в том, что один доллар нельзя потратить дважды и что различные статьи государственных расходов находятся в конфликте друг с другом. Каждый цент дополнительных государственных расходов будет собираться как раз с тех людей, которые до сих пор стремились перенести основное бремя на другие группы населения. Те, кто жаждет получить субсидии, сами будут платить по счетам. Убытки предприятий, которыми владеет и управляет государство, будут оплачиваться основной массой населения. Ситуация в паре работодательработник будет аналогичной. Популярная доктрина утверждает, что наемные рабочие добиваются социальных завоеваний за счет нетрудовых доходов эксплуатирующих классов. Говорят, что бастующие выступают не против потребителей, а против администрации. Нет никаких причин, чтобы повышать цены на продукцию, когда увеличиваются издержки на заработную плату; разница должна покрываться работодателями. Но когда все большая и большая часть доли предпринимателей и капиталистов поглощается налогами, высокими ставками заработной платы и другими социальными завоеваниями, а также потолками цен, то для выполнения этой буферной функции не остается ничего. Тогда становится очевидным, что каждое повышение заработной платы должно на 100% оказывать неблагоприятное влияние на цены конечной продукции и что социальные завоевания какой-либо одной группы полностью соответствуют социальным потерям других групп. Любая стачка становится стачкой против всех остальных людей не только в долгосрочной перспективе, но и в краткосрочном плане.

Существенным моментом социальной философии интервенционизма является наличие неисчерпаемых фондов, которые можно доить вечно. Когда этот источник пересыхает, вся система интервенционизма рушится: принцип Санта-Клауса самоликвидируется.

Источник: https://uchebnik-ekonomika.com/teoriya-economiki/plodyi-interventsionizma8311.html

Refpoeconom
Добавить комментарий